67.52
76.09
Большая Москва
Бизнес-Медиа
Большая Москва
Бизнес-Медиа
Большая Москва
Бизнес-Медиа
Большая Москва
Главная/Все новости/Общество/Борис Спасский: «Победа надо мной в Рейкьявике сгубила Фишера»
Борис Спасский: «Победа надо мной в Рейкьявике сгубила Фишера»
05.08.16 в 17:32
Фото: Jurg Carstensen, DPA/TASS

Автор: Игорь Ленский

О полном загадок и тайн противоборстве с Фишером, других перипетиях своей увлекательной спортивной биографии и её переплетениях с железными дорогами Отечества Борис Спасский вспоминает в эксклюзивном интервью. Полный текст интервью, состоявшегося 26 июля 2016 года у него дома на Яснополянской улице, публикуется впервые.

– Борис Васильевич, как в вашей жизни впервые появилось железнодорожное ведомство? При каких обстоятельствах вы стали членом ДСО «Локомотив»?

– У нас в Ленинграде был начальник Октябрьской железной дороги Михаил Юрьевич Черкес. В конце 1950-х годов он захотел создать сильную городскую команду. Пригласил всех питерских гроссмейстеров. Туда входил я, Толуш, Бондаревский и, кажется, Корчной. И мы стали регулярно встречаться со сборной Софии, Будапешта, Белграда. Сами выезжали туда, и к нам они приезжали. Так в Ленинграде впервые в СССР появилась очень сильная команда города. Потом по этому пути пошла и Шахматная федерация РСФСР во главе с В.Н. Тихомировой, тоже создала команду, но Москва и Ленинград тогда имели свои сборные.
После того, как я провалился в чемпионате СССР 1958 года в Риге, где Миша Таль выиграл у меня важную партию, в Ленинграде я попал под попечительство Черкеса. В том же 1958 году я нашёл в городе секцию бокса «Локомотива». Вступил в неё. Там меня регулярно «обрабатывал» мой спарринг-партнёр. Я был мощнее физически, но он сильнее технически. А в спорте, и в шахматах, в частности, как раз часто требуется именно не мощь, а техника. И вот таким способом, через ринг, я выполнил один из пунктов завещания Капабланки. Третий чемпион мира завещал своему сыну Хосе, что прежде всего надо хорошо плавать и хорошо боксировать. Чтобы чувствовать себя уверенно как на море, так и на суше. А по профессии Капабланка советовал быть юристом, чтобы уметь защищать себя и своё имущество. Это звучит очень современно.

– Но вы решили стать журналистом?

– Даже не сам решил, а так в жизни сложилось. Я сначала поступил на механико-математический факультет Ленинградского университета. Проучился там около года. И был вынужден перейти на филологический, – так как шахматы требовали больших отлучек. Математика же этого не терпит. На филологическом факультете я получил дозволение отъезжать на турниры и тренировочные сборы ректора университета – академика Александрова, одного из лучших геометров мира. Так что учился я в университете с приключениями.

– При каких обстоятельствах вы перебрались в Москву?

– Я оказался опытным бракоразводником. Моя первая женитьба отмечена тем, что через несколько дней я сказал своей жене: «Мы разноцветные слоны, ходим по разным диагоналям, и нам надо разводиться». И рекомендовал сразу приступить к разводу, чтобы не тратить время. Моя жена была с этим категорически не согласна. У нас началась «война». Никаких возможностей разменять двухкомнатную 28-метровую квартиру на Невском, где я проживал с мамой, сестрой, братом, женой и грудным ребенком, не было. И вот тогда мою шахматную карьеру спас «Локомотив». Мне предоставили однокомнатную квартиру на окраине города, в районе Щемиловка, куда я и отправил свою «воинственную» жену с дочкой. Она воспользовалась советами своей сестры и стала писать на меня доносы. Согласно одному из них, я будто бы «готовил» взрыв Мавзолея, включая его содержимое. Как ни комично, но и такая «информация» принималась во внимание.

В 1963 году моё положение оказалось довольно шатким. Мой тренер Игорь Захарович Бондаревский сказал мне: «Знаешь что, тобой тут слишком интересуется КГБ, мотай отсюда». Легко сказать, а куда «мотать»? У меня оставался только один путь – в Москву. И в этот момент «Локомотив» второй раз меня спас. Мне дали однокомнатную квартиру по казанскому направлению Московской железной дороги, у платформы Фабричная. И я закрепился в московском «Локомотиве».

Я стал играть за «Локомотив», ездить на сборы команды со своим тренером Бондаревским. Сильнейший состав «Локомотива» в командных соревнованиях на первенство СССР выглядел так: первая доска – Борис Спасский, вторая – Лев Полугаевский, третья – Николай Крогиус, четвёртая – Игорь Зайцев, пятая – Игорь Платонов. Помогала нам и Московская железная дорога.

– Какие воспоминания у вас связаны с Центральным домом культуры железнодорожников (ЦДКЖ)?

– Первое моё соревнование в ЦДКЖ – это чемпионат СССР 1955 года. Тогда мне было 18 лет. А в турнире неожиданно решил выступить Михаил Ботвинник, в ту пору – сильнейший шахматист мира. Он редко играл в чемпионах страны, считал, что это для него слишком обременительно. И вот мы играем партию, я начал в энергичном стиле, что-то пожертвовал, получил активную позицию и стал уже «щекотать» его короля. Тут Ботвинник перепугался и… предложил мне ничью. Что делать? Если чемпиону мира нужна ничья от молодого человека – как же я могу отказать ему?!

В ЦДКЖ мне было всегда играть уютно, здесь я – как у себя дома. Уже в 1955 году впервые почувствовал – столичная публика за меня, ленинградца, болеет, и это приятно. Тогда я был самым молодым участником чемпионата СССР, ещё даже не гроссмейстером. Звание международного мастера получил незадолго до того, хорошо выступив на турнире в Бухаресте. Чемпионат СССР 1955 года был отборочным к межзональному турниру, и я впервые завоевал путёвку туда.

С тех пор очень люблю этот зал. Именно здесь я стал чемпионом СССР в 1973 году, в сильнейшем по составу турнире с участием Таля, Смыслова, Кереса, Геллера, Петросяна, Карпова, Полугаевского, Корчного.

– Ровно 50 лет назад, 19 июля 1966 года, вы были удостоены самой необычной для себя награды – знаком «Почётному железнодорожнику». Кого из руководителей железнодорожной отрасли СССР вам довелось знать лично?

– После победы в матче на первенство мира с Тиграном Петросяном 1969 года я познакомился с министром путей сообщения СССР Борисом Бещевым, чуть раньше – с начальником Московской железной дороги Леонидом Карповым. Не могу сказать, что у меня с Бещевым были особенно доверительные отношения, но нельзя забыть как Борис Павлович принял меня по окончании матча. Тепло поздравил с завоеванием титула чемпиона мира, вручил памятный подарок, кажется, это были наградные часы от министра путей сообщения. Леонид Анатольевич Карпов принял нашу команду у себя на Краснопрудной перед матчем с Фишером в 1972 году. И со знанием дела напутствовал.

В течение всей моей советской шахматной карьеры у меня было всего два, как теперь говорят, спонсора – это «Локомотив» (за которым стояло МПС) и Спорткомитет РСФСР. Эти две организации поддерживали меня всегда, во всех обстоятельствах.

– Вскоре вам предстояло защищать чемпионский титул на матче с Бобби Фишером в Рейкьявике. Какие проблемы возникли при подготовке к матчу?

– В Исландию я вёз 4 кг чёрной икры, чтобы чем-то порадовать американского шахматиста. Благодаря этому матчу я накануне его получил очень хорошую трёхкомнатную квартиру на улице Веснина, прямо напротив высотки Министерства иностранных дел СССР на Смоленской площади. Ордер мне вручил председатель Моссовета Промыслов.

Победный матч 1969 года с Петросяном дался мне тяжёлой ценой. У меня возникли проблемы с моим «фатером», как я его называл – тренером Игорем Захаровичем Бондаревским. Перед решающей 17-й партией Бондаревский вызвал меня на серьёзный разговор, что случалось крайне редко: «Либо ты меня слушаешь, либо я ухожу от тебя». Я возразил, что должен готовиться к партии самостоятельно, нагуливать настроение, быть один на один с собой, чтобы сосредоточиться. Бондаревский снова за своё: «Ты должен меня слушаться». Я не сдавался: «Буду делать так, как считаю нужным». И вот это ему крайне не понравилось. Я же стоял на своём, мол, остаюсь при своём мнении, а уж вы решайте, как вам быть дальше. И поэтому во время решающей 17-й партии Бондаревский болел… за Петросяна.

– Вот как?

–Бондаревский хотел, чтобы Петросян наказал меня за непослушание. Когда же я вопреки его желанию всё же выиграл решающую партию у Петросяна, Бондаревский сделал вид, что ничего не случилось, и он никуда от меня не уходил. Хорошо, что к этому времени в моей команде появился новый тренер, гроссмейстер Ефим Геллер. Вот он оказал мне большую помощь. Очень ценно, что Геллер оказался хорошим психологом. У него был настоящий психологический талант, чутьё, он чувствовал всё! Все нюансы за шахматной доской и вокруг неё, всех людей. По природе своей Геллер был очень умным человеком. И в решающий момент матча с Петросяном Ефим Петрович мне сказал: «Выкинь всё из головы, думай только о шахматах, играй в шахматы!» Это был самый ценный совет. И потом я Геллера всё время защищал, спортивные функционеры хотели выбить его из колеи, а он был одним из сильнейших шахматистов мира. И тренером был незаурядным.

– Когда вы формировали свою команду на матч с Фишером, каким образом в ней оказались такие трудносовместимые люди как Геллер и Крогиус?

– Крогиус сам очень хотел попасть в состав тренеров на матч с Фишером. Перед этим он пригласил меня к себе в Саратов, чтобы я помог ему там решить какой-то жилищный вопрос. В мою команду Крогиус вошёл ещё перед вторым матчем с Петросяном.

К матчу 1972 года с Фишером я уже за счёт призов и гонораров создал свой небольшой «валютный фонд». Поэтому мог оплачивать работу секундантов из своего кармана. Не обязательно стало уже по каждому случаю обращаться за помощью к Спорткомитету или ведомству.

– Правда ли, что с вашим многолетним тренером Бондаревским, который в итоге не поехал с вами на матч с Фишером (что многие считают первопричиной неудачи), вас поссорил Геллер?

– Нет, Геллер был не причём. Тут дело в другом. Бондаревский был очень хорошим тренером, когда чувствовал, что у меня есть запас прочности. Это касалось и шахматной подготовки, и спортивной формы, и здоровья. Он умел направлять меня – с тем, чтобы я сам вырабатывал свои идеи. И потом уже эти идеи выносил на его суд. Когда Бондаревский чувствовал, что у меня есть запас прочности (как было на матче претендентов в Киеве с Корчным в 1968 году), он работал великолепно. Когда же всё висело на волоске – Бондаревский уже не мог принимать оптимальные, наилучшие решения. В такой критической ситуации он начинал предлагать второстепенные, не лучшие по качеству решения. Поэтому я понял, что в решающий момент Бондаревский станет лавировать, он не будет меня поддерживать. А мне на матче с Фишером как раз нужен был исключительно надёжный человек. И этим человеком стал Геллер.

Когда обсуждался состав моей команды на матч с Фишером, я пришёл к зампреду Спорткомитета СССР Ивонину и дал свой список – кого бы я хотел видеть рядом с собой на матче в Рейкьявике. Бондаревского в моём списке не было, я исключил его уже на подготовительном этапе. Об отсутствии Бондаревского я не жалел ни в ходе матча с Фишером, ни после него. Никогда об этом не жалел.

– И кто же вошёл в ваш список?

– Список был очень солидный, люди все безусловно лояльные, находящиеся в полном контакте с союзным Спорткомитетом. Например, зампред Спорткомитета РСФСР Мелентьев, председатель Шахматной федерации РСФСР Вера Николаевна Тихомирова, мой личный переводчик Григорий Степанович Вац. 
И надо же, в этот момент Ивонин меня не поддержал! Если бы мой список был утверждён, у меня не было бы таких проблем на матче.

Думаю, мне следовало настаивать, чтобы со мной ехала моя бригада. Перед матчем я был в отделе пропаганды ЦК КПСС у Александра Яковлева, будущего идеолога горбачёвской перестройки. Мы обсуждали некоторые вопросы матча с Фишером, которыми он тоже занимался. Я просил, чтобы меня допустили к переговорам, где и когда играть матч, на каких условиях. И Яковлев меня поддержал. Но ни к каким переговорам меня не допустили. Союзный Спорткомитет не хотел мне простить, что я перепрыгнул через голову его председателя Сергея Павлова.

– А из шахматистов кого вы пригласили? Ефим Геллер, Николай Крогиус, Иво Ней – это был ваш выбор?

– В общем, да. Я мог пригласить практического любого советского шахматиста, например, Пауля Петровича Кереса, что, видимо, и следовало сделать. В Геллера я верил, и он полностью оправдал мои ожидания. Как уже говорил, Геллер был тонким психологом, хорошо чувствовал Фишера, имел с ним положительный результат в личных встречах.

Крогиуса в моём списке не было, но он очень хотел ехать со мной в Исландию. Я не стал возражать и отстранять Крогиуса, поскольку он помогал мне раньше, в матче с Петросяном. Эстонец Ней оказался шпионом – он в ходе матча с Фишером передавал информацию американцам, фактически работал на Роберта Бирна, который писал книгу о матче. Мы Нея исключили из команды.

– Можно ли считать, что ещё перед вылетом в Рейкьявик вы что-то упустили?

– Зря отказался взять с собой в Исландию музыку, которая меня вдохновляла. Это были мои любимые исполнители: Карузо, Шаляпин, русские и цыганские романсы. Потом, когда я стал шахматным профессионалом на Западе, я всегда возил с собой музыку. И – теннисную ракетку. Во время матча с Фишером я тоже регулярно играл в большой теннис.

– А в ходе матча с Фишером в чём состояли ваши ошибки?

– Я совершил большую ошибку перед третьей партией матча с Фишером. Ведь в этот момент Фишер практически начал сдавать матч: он пустился в авантюру с жертвой слона и проиграл первую партию, не явился на вторую партию, ему засчитали поражение за неявку, счёт стал 2:0 в мою пользу. У Фишера возникли препирательства с организаторами на почве того, что видеокамеры работали шумно. Фишер начал третировать главного судью Лотара Шмида, со всеми перессорился.

И я поверил, что Фишер хочет сорвать матч. Вот в чём была моя ошибка. А ведь это было не совсем так. Фишер не хотел сорвать матч. Он хотел добиться для себя разных льгот и привилегий, потрепать мне нервы, держать всех в напряжении, но так, чтобы я не уехал из Рейкьявика. Его главным идеологом был тренер Билл Ломбарди, который его постоянно «вдохновлял» на скандалы. И Фишер пунктуально следовал советам наставника.

– На чьей стороне были симпатии зрителей?

– Фишера поддерживала вся Исландия. Он находился под гандикапом. Меня же поддерживала советская политическая система. У меня был свой хороший тренерский коллектив. Фишеру повезло только в том отношении, что бизнесмен Джим Слейтер удвоил призовой фонд матча, и он достиг 250 000 долларов. И благодаря этому обстоятельству Фишер перестал торговаться с исландцами.

Фишер имел поддержку и среди советской шахматной публики. Я ассоциировался с советской системой, но были же и те, кто был настроен антисоветски. Им победа Фишера была весьма на руку.

– То есть при счёте 2:0 вы расслабились?

– Нет, я не расслабился. Но подумал, раз Фишер сходит с ума, то почему мне не пойти на маленькие уступки? И я согласился сыграть партию в резервном помещении, без зрителей. Ничего плохого там не было, партия была нормальной, боевой. Но всё-таки Фишер выиграл. И это было очень важно для него, потому что он выиграл у меня первую партию за всю историю нашего соперничества. (До матча Фишер никогда у меня не выигрывал, а я имел три победы).

И тут Фишер сразу воспрянул духом. Сразу преобразился. Но, по совету Ломбарди, продолжал писать заявления в том духе, что сегодня птички перестали петь в заливе Рейкьявика, а это происки Спасского, его команды, советского посольства. Постоянно что-то придумывал. Хотя все условия были согласованы, все максимально шли ему навстречу.

– Ваши чисто шахматные промахи?

– Думаю, что подготовка к матчу с Фишером прошла очень хорошо. В том числе хорошо были отработаны дебюты. В четвёртой партии мне удалось удивить Фишера острой новинкой в сицилианской защите, он едва белыми унёс ноги на ничью.

И Геллер, и я хорошо знали Фишера – это был наш плюс. Во время матча случались, конечно, ошибки в партиях – но они неизбежны, и с той, и с другой стороны. Ничего такого особенно провального не случалось.

– Какие-то особенные влияния на себя вы на матче с Фишером чувствовали?

– До матча я получил несколько важных писем, которые мне передал с опозданием директор Центрального шахматного клуба В. Д. Батуринский. В одном из писем инженер-физик сообщал мне, что во время матча могут быть использованы ультракороткие рентгеновские излучения. В то время и в США, и в СССР занимались исследованиями ультракоротких волн определённой частоты. Потом я получил письмо из советского научно-исследовательского центра, где один из работников предлагал свои услуги. Я поблагодарил, но отказался, поскольку не придал тогда этому значения. Однако непосредственно в ходе матча с Фишером были такие моменты, когда я не мог сосредоточиться, мне что-то необъяснимое мешало. Рационально сформулировать причины потери концентрации я не мог ни тогда, ни сейчас.

В отчёте после матча с Фишером Геллер указывал, что иногда после партии я выглядел необычно и странно. Ходил шатаясь, как лунатик, был на себя не похож, из чего Геллер сделал вывод, что меня чем-то травят. Образцы ресторанной пищи и напитков, которые я использовал во время игры, кресло, в котором я сидел, игровое помещение были проверены специально командированными сотрудниками советских спецслужб. Эта работа проводилась под руководством тогда полковника, ныне генерала Филиппа Денисовича Бобкова. Несмотря на то, что проверка не принесла значимых результатов, Геллер всё же был убеждён в том, что против меня американцами что-то применялось.

Более подробно всё это описано в моих архивах. А мои архивы находятся сейчас во Франции. За них мне предстоит ещё борьба.

– И всё-таки Фишер в 1972 году играл сильнее вас?

– По моему, нет. Он не играл сильнее. Но так сложилось, что он выиграл важные партии, когда получил определённое преимущество вне шахматной доски. Вы знаете, Фишер всегда меня боялся. И он уступал мне в середине игры. В дебюте Бобби был в полном порядке. А в миттельшпиле, когда возникали неясные позиции и маятник качался то туда, то сюда, Фишер терялся. В критический момент он уступал. Мне мешали цейтноты, в которые я часто попадал. У Фишера тоже бывали цейтноты, но небольшие и реже.

Перед 11-й партией, где мне удалось победить, я отказался идти в ресторан. Пошёл в студенческую столовую, что-то незатейливое съел, и знаете, начал «порхать» как птица. У меня было весёлое, лёгкое настроение, что не замедлило отразиться на игре.

– В итоге Фишер матч выиграл. О чём вы говорили напоследок?

– Сразу после окончания матча Фишер сказал мне, что мы сыграём ещё один матч. Потому что чемпион мира, считал Фишер, должен иметь право на матч-реванш. И он сдержал своё слово. Через 20 лет мы снова сыграли матч – в Югославии, на острове Свети Стефан.

– Хотя ваш второй матч с Фишером 1992 года не был признан официально, но интерес в мире к нему был большой. Ведь за прошедшие 20 лет Фишер не сыграл ни одной турнирной партии. И призовой фонд был для шахмат феноменальный – 5 млн долларов.

– Матч игрался в очень красивом месте Адриатики, в средневековом замке, с огромным призовым фондом, надо мной не довлели никакие обязательства и никакой Спорткомитет. Я был чересчур счастливым. Можно было играть свободно. Я хотел дать Фишеру разыграться. А с Фишером так нельзя, его надо держать в напряжении. Мне следовало поставить перед собой задачу выиграть матч-реванш. Но я к этому отнёсся чересчур легкомысленно. Фишер победил со счётом 10:5 при 15 ничьих. По желанию Фишера был установлен транспарант: «Матч на первенство мира». Он считал, что я продолжал оставаться его главным соперником.

Победа в Рейкьявике сгубила Фишера как шахматиста. Он взвалил на себя чемпионский груз, с которым не смог справиться. В последующие 20 лет не смог убедить себя снова сесть за доску. Да и после нашего второго матча больше нигде не играл.

Наши личные отношения с Бобби всегда были доброжелательными. До 1992 года несколько раз я встречался с ним в Америке, он знакомил меня со своими друзьями в Калифорнии. В последний год своей жизни (Фишер умер в январе 2008 года. – Ред.) он регулярно мне звонил по телефону из Рейкьявика в Париж. Всё время хотел поменять классические шахматы на свои, придуманные им, со свободной расстановкой фигур на последней горизонтали. Я отговаривал его – Бобби, не надо идти против Бога, Бог дал тебе талант – следуй за Всевышним по проторенной им тропе. Да ведь ничего и придумывать не надо – достаточно переставить слона с конём, и уже другая игра!

– Борис Васильевич, вы верующий человек?

– Даже в шахматах есть богиня Каисса… Я бы не сказал, что я религиозный на 100%. Иногда я называю себя полувером. Потому что я в церковь не хожу, обряды не соблюдаю. Но всё-таки верю, что там, в небесах, существует верховный судия.

– Как вы относитесь к небывалым успехам компьютеризации и информатизации в шахматах? Ведь сейчас во многих магистральных дебютах разработаны форсированные варианты на 25-30 ходов? Не значит ли это, что слишком большое значение приобретают возможности памяти?

– Я думаю, ничего страшного в этом нет. В матчах на первенство мира всё решает не дебют, а середина игры. Конечно, из дебюта в миттельшпиль надо ещё выйти, чтобы тебя в самом начале партии не разделали под орех. В шахматах ведь играют как? Вскоре после дебюта надо найти план, а затем почувствовать кризис. После кризиса опять возникает борьба. В партии может быть несколько кризисов.

Мне кажется, что компьютер очень помог шахматам. Компьютер позволяет очень хорошо и быстро подготовиться к партии, узнать, что предпочитает ваш противник: какие дебюты, какие варианты. Многие постулаты, которые ранее существовали в игре, компьютер опроверг. Например, в эндшпиле. Все позиции с числом фигур на доске пять и меньше изучены компьютером досконально, и результат их известен. Мне было всегда интересно сравнивать разные аналитические модули. Интересно, когда в сложных многофигурных позициях один модуль даёт одну оценку, а другой модуль – противоположную. В какой-то момент можно изменить правила шахматных соревнований, дать обоим соперникам возможность пользоваться компьютером. А почему нет?

Память в шахматах всегда играла большую роль. Однако у многих чемпионов мира память не была идеальной. Выигрывают за счёт других качеств. И мне кажется, что компьютер в этом плане для живых шахматистов ничего не изменил.

В тех шахматах, в которые я играл, большое значение имела психология, знание соперника, его сильных и слабых сторон, понимания самого себя – обо всём этом убедительно говорил Алёхин. Я очень высоко ценю Алёхина. Большой разницы между современными шахматами и старыми классическими я не вижу.

Я использовал компьютер и в игре по переписке.

– А разве вы, Борис Васильевич, играли по переписке?

– Сам лично нет. Но я помог своему товарищу стать гроссмейстером по переписке. Обдумывал за него ходы. Это был мой друг из Австрии. Консультировал его я прямо по компьютеру, электронной почтой. Ему потом нравилось раздавать визитки, где было написано «Гроссмейстер». Имя этого человека я оставлю в тайне.

– Вы участвовали в турнирах и матчах по всему миру: от Москвы до Новой Зеландии. На каких иностранных языках вы свободно разговариваете?

– Английский у меня неплохой, в поездках всегда им пользовался. И с Фишером тоже общались по-английски, хотя он чуть-чуть говорил также по-русски и по-сербски. За 40 лет во Франции я, увы, не стал свободно говорить по-французски, но объясняться могу. Меня всегда поймут. Немножко понимаю по-испански. Жалею, что не изучил немецкий, хотя играл за команду Золингена 20 лет. Если человек живёт или работает в Европе, то немецкий язык очень важно знать.

– С кем из гроссмейстеров вы сейчас общаетесь?

– Дружеские отношения сохраняю с Юрой Балашовым, который тоже был моим секундантом. Очень ценю Юрия Авербаха – это энциклопедия шахмат. С большой симпатией отношусь к Игорю Зайцеву. Мы с ним оба – «железнодорожники», а в «Локомотиве» не так много шахматистов моего поколения осталось.

– Если возникает выбор, лететь на самолёте или ехать поездом – что вы обычно предпочитаете и из каких соображений?

– Между городами вынужден путешествовать по суше: поездом. Быстро, комфортно и удобно. Но гораздо больше езжу на автомобиле – это основное, жизненно важное для меня средство передвижения. Жаль только, что машины просторной, с плавным ходом, на рессорах, у меня сейчас нет. С учётом состояния здоровья и активного образа жизни, участия в разных общественных и спортивных мероприятиях – автомобиль мне крайне необходим.

– Борис Васильевич, как сейчас участвуете в шахматной жизни России?

– С 2004 года я был главным редактором газеты «Шахматная неделя», поддержку в издании которой оказывало и ОАО «РЖД». На чаепитии после завершения матча на первенство мира 2014 года между Карлсеном и Анандом в Сочи познакомился с президентом России Владимиром Путиным. Был интересный разговор.

Сейчас главное моё дело – это школа на Урале, в Сатке Челябинской области под патронатом группы «Магнезит». Школа Спасского в России существует уже более 10 лет. Даю детишкам задания, сам немного занимаюсь шахматной композицией. Выступаю на шахматных мероприятиях. Обдумываю свою автобиографическую книгу. Есть две подготовленные к печати рукописи – в моём архиве, оставшемся во Франции. Вызволить свой архив – главная задача для меня.

Недавно, как вы знаете, я принял участие в праздновании Международного дня шахмат в ЦДКЖ. Там в присутствии президента ФИДЕ Кирсана Илюмжинова и президента РШФ Андрея Филатова мы договорились, что начинаем шахматную деятельность в Центральном доме культуры железнодорожников. От Илюмжинова получил приглашение открыть осенью матч на первенство мира в Нью-Йорке между Магнусом Карлсеном и Сергеем Карякиным. Если буду здоров, обязательно полечу в Америку. Считаю, что россиянин имеет неплохие шансы на чемпионский титул.

Вёл беседу Игорь Ленский, Член Союза писателей России, Международный мастер по шахматам

#
Полмилиона за день: новый рекорд МЦК
МЦК снова побило свой рекорд суточной перевозки пассажиров.В день матча ЦСКА – "Рома", поездами воспользовались более 500 тыс. людей. Метрополитен и МЦК в этот ...
07 Ноября в 19:50
#
В Новой Москве — новые маршруты общественного транспорта
Уже в этом году в ТиНАО появятся 13 маршрутов коммерческих перевозчиков, их общая протяжённость - 260 км. Жителей Новой Москвы ждут 11 районных и 2 ...
06 Ноября в 17:16